Author: Admin
Company: Microsoft

Амирам ГРИГОРОВ

ОРДЕРА ДЛЯ ЖИВЫХ

*  *  *
Ты скажешь «мугам», а слышно «погром, погром».
Не ешь и не пей, а шепчи на своём арго:
«Не прячь ничего, не надо пустых затей,
Ведь вещи переживают своих людей».

Ты любишь пожить, такая у нас любовь,
И руки полны рассвета, и рот — зубов,
И пальцы худы у ветра, и ты, дрожа,
Запомнил своих соседей лишь по ножам.

Теперь от жара теки, от мороза млей,
Ведь ты остаёшься вечным в своей земле,
Как от сверчка остаётся его шесток
И от сапожника имя и молоток.

Темнотища и только

Повисли солидные тени и будто бы снова
В квартире сиренево, а за окном бирюлёво.
Тебя нарекаю рекою, почти забываю,
Трамвайные ветки ломая.

Влечёмся в бетонном проходе и сны свои тянем.
Скажи, иудей или эллин, что ты египтянин.
И станешь своим, у палатки, где мусор набросан,
Испорчен квартирным вопросом.

Я тоже твой раб и умею запрятать обиды,
Надземны гробницы твои, глубоки пирамиды.
Так хочется вымолвить правду, мой древний, мой близкий,
Бесцветны твои обелиски.

Теснишься в подземке, уходишь под сумерки, мечен,
Какого вам бутова надо, медведкова печень?
И глянешь в грядущее время, зажмурившись стойко.
А там темнотища и только.

У-фан

Уходят номады, 
До ближней дороги — семь ли. 
Бояться не надо, 
Не бойся, мой пупсик, земли. 

А опиум в трубке —
Отрада полуденных стран. 
Я страшный и хрупкий, 
Как глиняный воин У-фан. 

Трещат самострелы 
И сыплют огнём костяным, 
И облако село 
На бровку великой стены, 

И время настало, 
Бери на обещанный срок 
Стеклянные скалы 
И жёлтый бумажный мирок, 

Где тварей — по паре. 
А дни всё короче, короч... 
Мой снежный фонарик, 
Светящий в безбрежную ночь.

Обними же

Не вспомни какую-то мелочь, на вечность позарясь, 
За чёрной водой и запущенным книжным базаром, 
Вернувшись к забитым парадным, забытым соседям, 
Где остров Васильевский солнечным ветром изъеден, 
Где осень не сходит, а дождь непременно окончен, 
Где сонное солнце, грохочет трамвайный вагончик. 
И в сказках лютуют пираты и плачут апачи, 
А ты, как и прежде, родная, не плачешь-не плачешь 
И веришь в безмерную землю, и, кажется, столько 
Осталось прожить, только ветер скользит от востока, 
И звёзды чужой стороны опустились пониже. 
Ну что же ты медлишь, давай, обними, обними же.

Ордера для живых

Прозвонят до зари колокольчики раннего льда 
В час, когда умирается вдоволь и снится когда, 
Что безглазым тарантулом русская тройка бежит, 
И конфетками Skittles посыпан заброшенный скит. 

Чтоб вселить во вселенную — нужно купить ордера, 
Ордера для живых, а других выдаёт на-гора 
Бескорыстная родина, если уходит в забой, 
И меня заберёт, и меня заберёт за собой. 

Только деньги ушли на тепло, и горят в сентябре 
Небоскрёбы ночные сухой кукурузой в костре. 
За недобрые мысли меня не замучает стыд, 
Лишь в ущербе луна, только кто его ей возместит.

Московское ханами 

На сталинских пагодах снова седеют атлеты, 
И снег лепестками летит на московском ханами, 
Жемчужная рыба куски отгрызает от лета, 
Забыв о весне, в целлулоидном небе над нами, 

А время не лечит, и ты, как и прежде, далече, 
За тридевять вод, и молчу, ведь молчанье — часть речи, 
Густое, как глина, в которой травинки сопрели, 
Не вынеся хрипов в неровном дыханье апреля. 

А мне до рассвета по сумрачным улицам шастать, 
Пугая прохожих. Любимая, может, поспорим, 
Об этой земле, где не выпало глупого счастья, 
А выпало снега по самое синее море. 

Уходит на север небесная рыба смурная, 
А в городе пусто, и лишь стерегут самураев 
До раннего часа, пока не рассыплются звёзды, 
Слепые невесты в отдельных осиновых гнёздах.

Нервный тик серебряного века 

Трёхстопный ямб имеет три ступни 
И нервный тик Серебряного века. 
Который раз он взят на приступ и 
Сухой рукой разобран до молекул. 

Который раз минуты вместо лет 
И вместо крови — сахарная охра. 
Багдадский вор ласкает пистолет 
В кармане брюк, идя в синематограф. 

У невских вод — немыслимый миндаль, 
И мёрзнет Блок, смотря на рябь канала, 
И тень латаний пала на эмаль 
Ночной стены, и тень созданий пала. 

И звуки реют, множатся в разы, 
Поют сирены и цветут розаны. 
Как будто снова молод наш язык, 
И снова юн приказчик из Рязани, 

Тугие смыслы только рождены, 
Светлы, как «гарь в небесном коромысле»… 
Трёхстопный ямб рыдает у стены, 
Разбитый вдрызг параличом двусмыслиц.